|
Он оглянулся назад и хлопнул сына по плечу.
— Порядок, Игорешка! — крикнул он.— Полгода назад я свалился бы у того вон кусточка, не пробежав и десяти шагов. А теперь, ого-го!  Прямо марафонец. Ай да мы! Ай да Рижское взморье! Посмотрел бы на меня сейчас профессор, а!
Щеки папы Димы разрумянились. Но это был не тот лихорадочный румянец, который появлялся у него иногда во время обострения, румянец, увидев который мама махала рукой и шептала: «Ну, поздравляю вас с очередной пневмонией. Этого только не хватало!» Сейчас он был совсем молодец, папа Дима! Молодец, и к тому же он так глядел на маму Галю, со смехом летевшую впереди и время от времени оглядывавшуюся на своих мужчин, что едва шевелились позади... Ах, как папа Дима глядел на нее! Как глядел на нее! Ведь не напрасно там, на высокой скамейке, он сказал ей, что любит ее, только ее одну!..
Мама Галя вернулась. Она, раскрыв руки, мчалась к ним, и обхватила обоих своими горячими руками, и всей тяжестью опустилась на них, хохоча над их видом. Грудь ее высоко вздымалась, и в глазах мелькали те золотые искорки, которые так любил Игорь и от которых папа Дима был без ума,— именно эти золотые искорки и не давали ему узнать, какого цвета глаза у мамы Гали.
- Ах вы, тихоходы! Увальни!
|
